Дороги

Алексей сидел на двух составленных рядом лавках, застеленных старым кожухом. Ноги тяжело упирались в затертые половицы пола. Были эти ноги такие толстые и беспомощные, и трудно было поверить, что как-то они носили не одно десятиле- тие все остальные части его, Алексеева, тела. А было оно по-русски крупным, широкой кости, опористым и способным делать всю ту мужицкую работу, которой на Руси никогда не будет конца. Сибирское солнце и морозы так поработали над кожей, что она стала такой же рыжей и дубленой, как старый кожух. Некогда рыжеватые волосы, уже выцвели и широкое ли- цо теперь украшала белая бородка. Была какая-то останавливающая доброта во всем его облике: в рубахе, подпоясанной ремешком, брюках, заправленных в добротные сапоги, всегда светящихся глазах. Те, кто встречали его впервые, обязательно спрашивали: "Кто это?" И в ответ слышали:"Да, это баптистский поп." Жил Алексей в этих местах уже давно и давно нес службу не упоминающуюся ни в одном советском списке профессий. Правда была у него и другая работа, за которую он теперь уже и получал очень скромную пенсию - сапожник.Но главное дело его жизни было служение Богу. И в этом служении стоял он на самом трудном месте - пресвитерском. Горячее было, чем в любом самом горячем заводском цеху. Церковь небольшая, но разбросаны члены ее в нескольких се- лах, разделенных многими километрами пыльных, ухабистых дорог, а кое-где и, просто, бездорожья. Коренных жителей осталось мало, в основном - приезжие или привезенные. Вначале те, кого привезли и выбросили здесь по указанию "отца народов" из Крыма, Поволжья, затем те, кто в голодные хрущевские годы приехал осваивать целину. Хлебнули они здесь горя, о котором уже начали писать в советской печати. Но не пишут пока о тех, нашедших здесь свое счастье - Иисуса Христа. Литров спирта, да что там литров - ведер, на душу населения приходилось здесь намного больше, чем Библий. Не было ни одного миссионера, окончившего Библейский колледж. Но Бог делал своё дело - спасал этих, выброшённых на окраину, никому не нужных людей. И Алёксей радовался, что Бог благословил и его на этот труд. В груди как-будто перекрыло клапан - дышать стало совсем невозможно, мышщы на груди, шее напряглись и Алексей с трудом закашлял. Звуки доносились глухо, как со дна бочки, наполненной водой. Стало легче. Откуда-то из глубин памяти выплыли отчётливые картины молодости. Радостный возвращается он домой с собрания. Уже стемнело. Возле калитки поджидают старые друзья:они пришли звать на посиделки. - Лёшка, ты, где пропадаешь? Неужели люди правду говорят, что ты в штунды записался? Ты же наш лучший танцор. - Да, друзья, я уже никогда не буду с вами танцевать. Если хотите, пойдемте послезавтра со мной на собранье. - Брось, ты, Лёшка, прикидываться: какое собрание, какой там Бог? "Мы наш, мы новый мир построим!" На собранье друзья так и не пошли. А потом стали и вра- гами - не раз грозили наломать ему бока, но побаивались, зная крепость его кулаков. Не знали только, что теперь он и бить то их не сможет, потому что лобовь Христова переполняла его сердце. Жить стало и радостнее и труденее. Алексей был неграмотным, а очень хотелось читать эту книгу, Библию, самому. Пришлось в свободные часы взрослому парню учиться грамоте у брата. Свободиого времени совсем не стало. Алексей еще не сознавал, что теперь совсем не будет промежутков, когда не знаешь куда себя деть и чем заняться; всю жизнь заполнил теперь Христос - Путь, Истина и Жизнь. Путь... Узким он оказался и тернистым. Вспомнился Макаё- нок. Хоть бы зашёл ко мне раз ещё... В конце тридцатых годов стали поодиночке исчезать братья. Жёны рассказывали, что их вызывали в поселковый совет и оттуда они уже не возвращались, а если возвращались, то с указанием такого-то числа явиться в город с вещами. В поселковом совете их встречал один и тот же мужчина. Ой сидел за обшарпаным столом, на котором лежал наган, направленный стволом к двери. Вопросов никаких не задавал, а сразу предлагал отказаться от веры в Бога. И предупреждал, что-если не откажутся, поедут в места ёщё более отдалённые, чем Сибирь. Никто не знал, когда вызывали Макаёнка,толька стали замечать его выпившим. На собрания ходить совсем перестал. Однажды, сильио выпившим, встретился он и Алексею. Встретился и разговорился. Может потому что выпил много, может потому, что не принимал молодого Алексея всерьез. Рассказал он, что стоял когда-то там перед обшарпаным столом. Очень не хотелось расставаться с молодой женой и ехать куда-то страдать. Решил поступить хитрее, чем другие братья - сказал, что в Бога не верить не может, так как издавиа воспитывался так русский мужик, а иа собрания ходить больше не будет. Думал, что не будет же здесь вечно сидеть этот уполномочениый. Всё равно уедет. И тогда он, Макаёнок, снова пойдет на собрание. Быстро мелькали мысли одна за другой: "Какая будет польза если ты погибнешь неизвестно где? Разве Бог этого хочет?" Уполномоченный как-будто согласился на его предложение. Колючий взгляд его потеплел, стад задорным. Пистолет он убрал в ящик стола, но вытащил оттуда пачку папирос, хлопнул по плечу и сказал; "Ну что ж, иди с миром. Давай вот только закурим с тобой на дорожку". И Макаёнок закурил, уже-теперь сам не зная почему. И пошел с миром. Сколько раз думал, что идет по широкому пути в погибель! - Надо вернуться! Да не мог. Через много лет вновь встретились они неожиданно вместе. Оказалось, что опять живут в одном городке. Только слушать о Боге теперь не захотел совсем. А как хотелось бы еще сказать ему о Божьей милости. Солнечный луч через маленькое окошко проложил золотистую дорожку по полу до самой двери. Это значило, что день скоро кончится. Скоро закончится и его, Алексея, земной день. Показался он таким коротким, быстротечным, как этот солнечный луч - сверкнул в сумерках мира, добежал до двери и уже в другом мире. Скрипнула калитка. Алексей знал по звуку шагов, что это Лия Иосифовна - участковый врач. Лия Иосифовна приняла этот участок чуть больше полгода назад. Сейчас, открыв скрипучую калитку, она вспомнила первую встречу с этим больным. Щеки невольно стали кирпичнокрасными, как половинки и четвертушки кирпичей, устилавших дорожку от калитки до крылечка. Как она тогда глупо себя вела. Но кто мог подумать, что верующие - это совсем другие люди, чем те о которых ей говорили на курсе атеизма в институте. Когда она рассказала вечером своей закадычной подруге, что завтра пойдёт впервые к баптистскому попу, та засмевшись ответила: "Подумаешь! Эти баптистки ко мне чуть ли не каждый день ходят". -Да, но как ты их узнаёшь? -Ха, ха! Очень просто, берёшь карточу, смотришь что четвёртая или пятая беременность. Предлагаешь сделать аборт. Если отказывается, значит или баптистка или цыганка. У Лии тогда ещё больше укрепилось негативное представление о верующих. На актив утром она шла с гордо поднятой головой, в которой сидела только одна мысль: сейчас она покажет, что такое медицина и что такое Бог. Как хорошо, что сдержалась и не спросила тогда: "Ну а где же ваш Бог? Что-то не спешит Он вам помочь..." Ее лечение тоже не помогало. Не помогла и госпитализация в стационар. Лия снова и снова листала свои институтские лекции, журналы, меняла схемы лечения - ничего не помогало. Алексею становилось всё хуже, отёки росли. Теперь Лия хотела помочь не для того, чтобы поднять престиж медицины, а потому что действительно глубоко уважала этого старика. Она подолгу беседовала с ним о всех жизненных вопросах. Даже машину не стала брать на посещения - шофера всегда удивленно смотрели на неё - что она там по два часа делает у этого больного деда? А его совсем не пугала смерть. Несмотря на тяжесть состояния, к врачу он относился доброжелательно, охотно беседовал. Лия вначале не могла поверить, что он никогда не учился не то, что в институте, а даже в средней школе. Обороты речи были правильными, мысли - богатыми мудростью. Сегодня она не могла долго разговаривать. Алексею было совсем тяжело. Уходила с тяжелым чувством не выполненного долга. Досадно было от того, что из шести лет учебы почти три ушло на изучение истории КПСС, политэкономии, марксистско- ленинской философии, научного коммунизма, не говоря уже об ате- изме, который почему-то тоже назвали научным. А по деонтологии только одна лекция. А этот баптисткий поп научил её больше человечности, чем все ...измы. Как это он оказал? - Ах, да... "Не сердечная недостаточность, доктор, страшна, а недостаток сердечности"... Не то мы учили, не то. Надо было... Здесь Лия Иосифовна усилием воли подавила эту ещё страшио крамольную для иашего общества мысль. Но мысль уже возникла и не могла исчезнуть бесследно, как не могла бесследно исчезнуть жизнь Алексея. Глубоко врезалась эта жизнь в заскорузлые человеческие сердца, подняла, как плугом, не один гектар душевной целины, А потом сколько ещё нужно было бороиить, разбивать сухие комья старых греховных представлений и привычек у тех, кто доверил уже своё сердце Богу. Как много трудноразрешимых вопросов ставила перед верующими их земная, атеистическая родина. Всё здесь было нашим - и ничего твоим. Всего было миого - и едва удавалось сводить концы с концами. Всё богато родила целинная замля - и ничего нельзя было купить в магазиие. Везде с пафосом говорили о высоких идеалах - и даже мелочи, нужные в быту, приходилось красть. Все так и делали. Воровали для себя, продавали тем, кто не мог украсть это, обменивали на то, что не могли стянуть сами. Никто не говорил:"Украл", а "взял" или по-простонародному "спёр".Звучало это весело и безобидно. Возник и свой, народный рубль - бутылка водки. Никто не усложнял куплю-продажу иазванием государственных денежные единиц - говорил просто: "Бутылка или две бутлки, или на бутылку." Это страшное, всенародное "чертово колесо" мог создать только дьявол. И он всё сильнее и сильнее раскручивал его, чтобы никто не мог остановиться, опомнившись, закричать: "Постойте! Куда же мы летим?" Только сильных Божьим Духом не мог захватить вихрь "чертова колеса". И Алексей шел к тем, кого колесо опустило с вершины, где перед ними распростирались необозримые просторы земли и космоса, вниз - в грязную лужу пьянства, наркомании, блуда. Шел и говорил им о том, что только Божья любовь поднимает из ада в небеса. И тем, кто принимает Бога, Он даёт силу жить чистой, святой жизнью. А жизнь эта была ох как нелегка. Впервые о том, что у него больное сердце, Алексей узнал в 42-м, когда проходил военкоматовскую медкомиссию. Война втягивала в свою мясорубку всех; и больных, и калек, и стариков. Но видно так плохо было его сердце, что могло оно биться только во фронтовом тылу у поварского котла. Так и прошагал всю войну вместе с котлом. Был просто поваром, потом и начальником большой столовой - знали командиры, что не обманет и не украдет, потому что верующий. А теперь вот сердце совсем не хотело дальше гнать кровь по жилам, уносить из тела лишнюю воду. Алексей с трудом перебрался на высокую кровать и закрыл глаза. Постепенно сон овладел им. Приснилось, как когда-то, зимним вечером, шел он вдоль лесопосадки домой. Мысли были полны только что окончившимся молитвенным собранием. Хотелось молиться и молиться. Влекло куда-то высоко. Вдруг внимание привлекли тени на другой стороне лесопосадки. Тени даигались. Что это? Алексей внимательно вгляделся - параллельно ему шла стая волков. Шли друг за другом, след в след, понемногу приближаясь к нему. Стало страшновато. Тысячи пор кожи заполпились колючими мелкими льдинками. Алексей хотел ускорить шаг и даже побежать, но ноги стали тяжёлыми и не подчинились. Большой матерый волк остановился, напружинился и прыгнул на него, Алексей размахнулся и изо всей силы ударил волка кулаком. Удар гулко прошёлся по комнате, Алексей проснулся. Болела рука, ушибленная о стену. Хотел повернуться, но тело его не слушалось. Он хорошо помнил, что тогда волки так и ушли не приблизившись к нему. А теперь видно не волки, а смерть его шла к нему. Алексей помолился и медленно прикрыл веки. То ли опять снилось ему, то ли просто вспоминал, но ви- дел Алексей себя в далеком детстве. Босой, белоголовый, бежал он вприпрыжку по узенькой тропинке на встречу яркому, яркому солнцу. Было так легко. Ветер качал волнами серебристое море ковыля. Алексею казалось, что он уже не бежит вприпрыжку, а летит над этими волнами. А солнце все ближе, всё ярче, ярче, ярче... И совсем это уже не солнце, а Тот, кто ждет в конце узенькой тропинки каждого дитя Своего.

Владимир Литвинов